Стараясь не опираться на костяшки пальцев (но это было тяжело; обезьянье тело было приспособлено к ходьбе согнувшись, руки были слишком длинными, чтобы, не мешая, свисать по бокам), Маршан вперевалку вышел на стартовую площадку и распрямил свой негнущийся обезьяний позвоночник, чтобы взглянуть на эту проклятую штуку.

К нему подошел Дан Флери.

— Норм? — неуверенно спросил он. Маршан попытался кивнуть — безуспешно, но Флери понял.

— Норман, — сказал он. — Познакомься с Зигмундом Эйзелем. Это он изобрел сверхсветовой двигатель.

Маршан поднял длинную руку и протянул ладонь, которая не желала раскрываться, она была приспособлена к тому, чтобы быть сжатой в кулак.

— Поздравляю, — сказал он, так отчетливо, как только мог. Он милосердно не стал сжимать руку молодого темноглазого человека, которого ему представили. Его предупреждали, что сила шимпанзе может покалечить человека, Он не забывал об этом, но было соблазнительно представить себе это хотя бы на мгновение.

Он уронил руку и вздрогнул от пронзившей его боли.

Черни предупреждал его об этом. «Это нестабильно, опасно, ненадолго, — ворчал он, — и не забывайте, Норман, наше оборудование установлено на слишком высокую мощность для тебя; ты не приспособлен к такому объекту ввода; это может повредить».

Но Маршан заверил доктора, что его это не волнует, и это действительно было так. Он снова посмотрел на корабль.

— Значид, вод он, — проворчал он и снова отклонил назад позвоночник и всю бочкообразную грудную клетку зверя, в теле которого он находился, чтобы рассмотреть стоящий на площадке корабль. В нем было около ста футов высоты. — Немного, — презрительно сказал он. — «Сириус», наш первый, был в девятьсот футов высотой, и тысяча человек улетела в нем к Альфе Центавра.